То есть, как яркий представитель своего народа, я люблю поучаствовать в нашей общей национальной потехе, которую мы все называем: «Русская рулетка», где главный принцип: авось, нелегкая, блядь, вывезет.

… В багажнике редакционного «Мерседеса» я пристроился вполне комфортно и чувствовал себя, как в материнской утробе. (Редакция — мать родная?) Шум фордовского мотора и движение укачали меня и я прикорнул. И увидел странный сон. Будто я оказался в кремлевских палатях на некоем помпезном фуршете в честь независимости государства Фасо-Бурсо. (Или Бурсо-Фасо?) Улыбалась себе великосветская публика — дамы полусвета и кавалеры в мятых костюмах мышиного цвета. Столы ломились от яств. Могу пересказать пищу, но лень, да и не следует смущать понурый и голодный народец палтусом в собственном соку, сусальными цыплятами из Бостона, грушами с хересом, кремовыми пирожными «корсар» и так далее.

Как утверждают господа философы: кому раковый супчик, а кому всю жизнь рачком-с. Какая у нас самая привычная поза для как бы трудящихся и колхозных масс — верно, рабоче-крестьянская. Для приема пищи властителей дум народных.

Однако вижу: никто не приступает к приему. В чем дело? Ах, ждут первых лиц, то есть первых жоп текущего политического момента.

Фу, молодой человек, слышу напряженные голоса, как так можно? Не сметь трогать возвышенное! Не трогать священную клоаку, иначе гибель в её мстительных газах, как космической экспедиции в ипритных испарениях далекой и чужой планеты.

Ладно, не буду: неприкасаемые — это святое. Лучше вернемся к столу с яствами. Пока все ждали, я прибился к одному из них и принялся жевать осетрину. Она таяла во рту, как снега Килиманджаро, что, кстати, в Гималаях. Я блаженствовал. Потом моя рука, тянувшаяся для очередного удачного цапа, угодила в металлические тиски. Во всяком случае, так мне показалось.

— Положь на место рыбу, сволочь, — услышал гремучее шипение.

Что такое? Служивый лысоватый дядечка, похожий своим романтическим лакейским обличьем на питекантропа, у которого отобрали любимую берцовую кость.