— Отпусти руку, сволочь, — не был оригинальным и я. — А то за себя не отвечаю, блядь!

— А ты — рыбу, гад!

— Рыба в руке, дурак!

— А за дурака ответишь!

— Лабардан, блядь!

— Чего!

— Лабардан-с! — заорал я не своим голосом от боли в запястье. Классиков читать надо, мать твою так!

То бишь возник пошлый скандалец, закруживший меня, как водяной коловорот. Возникло впечатление, что я угодил в косяк фаршированных осетров, мотающих хвостами по моим же щекам — хлобысть-хлобысть! Ничего себе приемчик в честь независимости новой африканской республики!

Когда пришел в себя, оказалось, что публика аплодирует. Не мне. Порфироносцу, шествующему в окружении придворного люда. И прошел бы мимо, да я, оскорбленный таким неуважительным приемом, полоумно заорал:

— И эта демократия-девка, понимаешь, когда рылью в лабардан-с?!

— Шта? — Отец родной надвинулся на меня всей своей державной массой.

— В лабардан-с. Лицом, — промямлил я, решая на всякий случай брякнуться в барские ножки, чтобы сохранить свой недавно потревоженный скелет.

— Не нравится демократия, шта ли? — удивился Самодержец. И подал мне руку. — Из щелкоперов, шта ли? — И похлопал мою рабскую спину. — Ну-ну, скажи правду-мать. А то мои людишки измельчались, псы рыжие, плешивые да кудрявые.

Такая вот цесарская прихоть. Взоры всех присутствующих мигом обратились в нашу сторону. Началась мелкая суета — охрана с нежностью гамадрил начала отжимать желающих помолоть языком с Монархом, снизошедшим до какого-то жалкого партикулярного пачкуна словом.

Я старался не отвлекаться, когда ещё выйдет поговорить с героем нашего, взбаламученного им же, времени.

— Шта, тяжела жизнь, сынок? — спросил Государь. — Думаешь, у меня легка? Ох, и тяжела ж ты, шапка Мономаха.