А любящая душа хочет поделиться всем лучшим, что припасено для единственного и неповторимого, долгожданного. Но я тогда не понял маму, дурак... Само слово "душа" настолько ассоциировалось у меня с эрсерами, что меня передергивало, когда она произносила его вслух... Но теперь я понимаю, что каждое мамимо слово - истинная, выстраданная ею правда. Я никогда не мог даже вообразить, что моя единственная родится не под лучами Файгиана и что твое невозможно уродливое по меркам моей расы тело будет для меня самым прекрасным на свете... Потому что... Вот именно, потому что. Я люблю. Тебя. Все, добавить мне нечего. Надеюсь, ты услышала то, что я сказал на самом деле, а не то, что тебе хотелось услышать.

- Да, мне кажется, я тебя поня... Ой, погоди, я что-то уловила! Там...

Файгианец испуганно глянул в неправильно-треугольный проем, ожидая, что его заслонят фигуры преследователей, но марувианка, торопливо ероша собственные "волосы", прерывисто исторгла:

- Нет, не там... не близко... дальше... что-то в радиодиапазоне появилось... я столько времени была тут полуглухой... на планете же нет ни единого передатчика... и вдруг...

Она вскочила, ее расчищенная антенна вздыбилась рыжими языками пламени, заискрилась.

- Кто-то приближается, и у него вроде бы есть радиопередатчик, я понимаю, что этого в нашем лагере быть не может в принципе, но я же чую, кто-то излучает... - торопливо зачастила девушка.

...Тим неистовствовал. Орать ему приходилось молча, и большой мужчина буквально корчился, умоляюще жестикулируя.

Женщина встряхнула головой и конвульсивно содрогнулась. В эту секунду она будто очнулась, выйдя из транса. Схватилась за виски и посмотрела на напарника ошалело. Он даже "орать" перестал, такое неподдельное изумление нарисовалось на дубленом лице лагерной ветеранки. Ее выпученные глаза спрашивали: что за наваждение, неужели это я, я, Жесткая, проторчала столько, позволяя разглагольствовать этому придурку-иному, этому уроду-тяшке?!