Проревел. Растворился. КОНЧИЛОСЬ. И лишь тогда Фадриддин Шерх Муссейн, старый мединец, обнаружил, что на пропахшем солью берегу (а чем ему еще вонять на планете, где 99,9 процента поверхности - аш-два-о с минеральными добавками?!) он стоит в компании. Приятной такой компании, несколько жестковатой, правда но - вполне теплой.

- Я остаюсь, - сказала "компания". - Меня и не приглашали, собственно. Опять не пригласили, сволочи. Всю жизнь меня только бросают и прогоня... - Она осеклась на полузвуке. Голос ее сел и надрывно ломался, когда продолжила: Видать, я и вправду... кажусь всем такой конченой стервой... что...

Она обреченно замолчала, не договорив. Но такая неподдельная, искренняя БОЛЬ вдруг послышалась старому изгнаннику в ее севшем голосе...

- Хорошо, что не, - сказал мединец. - Я тебя специально приглашаю. - И неожиданно для себя ласково, как никогда в жизни, выдохнул: - Ха-арррд...

Он бы никогда не подумал, что у такой суровой женщины может быть такой БЛАГОДАРНЫЙ взгляд.

И Фадриддин Шерх Муссейн утешился. Он простил злого Ивана. Тот оставил старому боцману доброе наследство. ХАРД. Ее имя тоже было восхитительно рычащим и напоминало имена женщин его далекой, ненавистной и, невзирая ни на что, любимой Родины.

У каждого человека есть только одна точка во Вселенной, которую он до смерти обречен любить, даже если больше никогда не увидит солнца, под лучами которого издал самый первый в жизни крик.

Глайдер вернулся на атомоход не с одним, а с двумя членами экипажа. Вовремя. Тораи Сенга, освобожденный от наваждения, сгорал со стыда, что его так дешево и сердито использовали: тормознули, вломились на борт, вынудили изменить курс, доехали куда хотели, сделали ручками и отвалили ничтоже сумняшеся. Матросы и офицеры неистовствовали, требуя незамедлительного отбытия домой, долой из смертельно опасных вод. Долой, домой!!! Под горячую руку Хард едва не растерзали, но боцман заступился за нее, с кинжалом и мечом наперевес встал между нею и толпой.