«Ты же сам хотел, – сказал он себе уже с досадой. – Ты ж сам так порешил, чтоб тебя черти взяли! Тебе ж хотелось сделать доброе дело и заодно себя проверить, на что ты годен – так делай и проверяй, будь ты неладен! Или ты уже и струсил?»

Это помогло. Егор решительно отодвинул мохнатые лапы кедрача и вышел к дороге.

Дорога была именно такой, как Егор и представлял себе. Прошли дожди, земля размокла и расплылась, тяжелые колеса и подкованные копыта выбили в ней глубокие раны, полные грязной воды – дорога выглядела, как длинный загноившийся шрам, и видеть ее было больно.

Егор подавил судорожный вздох, перепрыгнул придорожную канаву и ступил на мертвую изувеченную землю…

Влас, прозванный Зюзею, сильно задержался в пути.

Недавние дожди превратили почтовый тракт в совершеннейший кисель – хоть хлебай его ложкой – и лошади еле плелись. Влас их понимал, не понукал – но уже темнело, спустился холодный туман, а до Прогонной оставалось еще версты три, никак не менее. Особой отвагой Влас не отличался, поэтому темнота его весьма огорчала. Лес по обеим сторонам дороги возвышался черными глухими стенами; любой шорох, любой скрип, топот и фырканье лошадей – все это звучало в лесной глуши таинственно и зловеще. Мнительной Власовой душе представлялись ужасные картины – притаившиеся в чаще разбойники, подкарауливающие неосторожного или запоздалого возчика, блестящие ножи у них в руках, их обветренные морды, обросшие бородами, дикие воровские слова, которыми они сообщают друг другу – вот, де, едет полоротый на крепких лошадях…

Одинокая фигура, возникшая из тумана недалеко впереди, как будто из страшных мыслей вышла. И то сказать – разве добрые-то люди ходят вот этак? Незнамо кто впереди не шел даже, а брел гуляючи, нога за ногу, неспешно, барственно, вольготно, будто по губернаторшину саду прогуливался, а не по глухому тракту в самое душегубное время.