Влас присмотрелся. Глаза у парня, похоже, были острее, чем у него, но и он разглядел в тумане помаргивающие огоньки. Ворчать сразу перехотелось.

– Ишь, глазастый-то, – сказал Влас обрадовано. – И точно: никак, окошки в кабаке у Силыча светятся. Гляди-ка, и не заметили, как уж приехали. Хорошо вышло-то!

– Хорошо, – отозвался парень. – Ни разбойников не повстречали, ни конокрадов – зря, чай, лес глазами-то стриг, а, Влас?

– Ишь ты, – удивился Влас. – А когда это я тебе имя-то называл?

– А ты и не называл. Ты, по дороге едучи, сам с собой разговаривал. Пропадет, мол, Влас, твоя головушка… А, не так?

– Уши-то у тебя, паря, как у совы… Чай, за версту слышишь, – сказал Влас с легкой завистью. – Мне б такие… Да тебя-то как кличут? Не добро, когда ты мое имя уж знаешь, а я твое – нет.

– Егором звали, – сказал парень. – Егорка Марин, если знать желаешь.

Влас чуть не поперхнулся, услыхавши. Но тут же сообразил, что это опять действует на него лесной морок. Мало ли Мариных-то в окрестных краях? Уж верно, не один десяток…

– Ну ладно, Егорка, – пробормотал он смущенно. – Чай, приехали уже…

Темная громада Силычева дома выступала из тумана, светясь окнами. Уже можно было различить даже смутные очертания колодца и коновязи.

– Точно, что приехали, – сказал Егорка и почему-то вздохнул.

Не по-деревенски большой дом Устина Силыча стоял на самом тракте, на бойком месте. Всяк, кто шел или ехал с запада, из уездного города или еще дальше, первым делом видел именно его – двухэтажный дом, крытый железом, где в первом этаже помещались лавка и трактир, да в дальних комнатах жил сам Устин Силыч с женой и сыном, а во втором – сдавались комнаты для проезжающих. В трактире едва ли не целую ночь горел свет; заведение это считалось между местными жителями и самым веселым, и самым буйным в окрестностях.

Говорили, что дед Устина был сослан сюда на жительство за какие-то темные делишки с казенными деньгами.