Авери уже ничему не удивлялся. Все это было просто-напросто невозможно. Он вываливал вещи прямо на пол...

Рядом со своими туалетными принадлежностями он обнаружил несколько пачек бритв и дюжину кусков мыла. Бок-о-бок с ними лежал легкий проигрыватель (как выяснилось в дальнейшем, заводящийся вручную) и стопка новеньких пластинок. Среди них: Бетховен (Пятая симфония и Пятый же концерт для фортепьяно), Бах - Токката, фуги и концерт для двух виолончелей, несколько вальсов, избранные мелодии из "Моя прекрасная леди", несколько пластинок Шопена, симфония Нового Мира и запись песни "Моя любовь как красная, красная роза" - песни, полной мучительных воспоминаний, песни, принадлежавшей совсем другому миру - тому, который он так недолго делил с Кристиной.

Авери бессильно глядел на пластинки. Кто-то, судя по всему, здорово покопался в его голове - ведь это были все его самые любимые записи. В аккуратной, заранее распланированной жизни Ричарда Авери каждой из них отводилось свое место; каждая соответствовала какому-то настроению или случаю.

На мгновение ему стало страшно. Тот, кто знал о нем такое... знал слишком много. Его невидимые тюремщики, похоже, имели в запасе целую колоду тузов.

Но Авери быстро понял, что его страх не только бесполезен, но и (по крайней мере сейчас) просто-напросто неуместен. Пусть он пленник, но, судя по всему, весьма привилегированный пленник. Однако: "откормим поросеночка к празднику"... можно только, надеяться, что это не тот случай.

Кое-что, найденное им в сундуке, поразило Авери даже больше, чем проигрыватель с пластинками. Он нашел свой старый бумажник, в котором лежали несколько дорогих ему фотографий - Кристина, он сам в детстве и моряком торгового флота во время Второй Мировой войны, выцветшая фотография родителей. А еще - множество тюбиков с краской, палитра, кисти и несколько холстов. Стопка романов в мягких обложках, пара старых дневников, пачка бумаги и коробка карандашей.