— Ты что натворил, козел?

— Что я натворил? — удивился Ильин, теперь уже натягивая красный казенный комбинезон с вязевой надписью «Россия» на груди. Страховое общество блюло символику.

Тит сдавил в кулаке банку из-под пива, швырнул ее в корзину для мусора. Попал. В корзине, машинально отметил Ильин, из мусора были только смятые банки, штук, может быть, десять. Тит пил много.

— Сядь, — уже спокойно сказал Тит. Ильин сел на вертящийся стул у пульта.

— Сел.

— Тебя гебисты ищут.

— Ищут? Что я, гриб, что ли? Адрес известен… А потом, ну и пусть ищут, впервой разве?

— ТАК, — выделил голосом, одни прописные буквы, — впервой.

— Как так?

— Волками… — Не слезая со стула, дотянулся до холодильника на стенке, открыл, достал очередную банку с пивом. — Будешь?

— Потом, — отмахнулся Ильин. — Что значит волками?

— Не знаю, не могу объяснить. Чувствую: что-то они унюхали, что-то знают, что я не знаю, и не знаю, знаешь ли ты, Маугли… Что, Маугли, что?..

Ильин видел: Титу страшно. Тит любил Ильина, невесть отчего любил и боялся за него — до оторопи. Считал, пропадет Маугли в большой деревне. А может, думал иной раз Ильин, Тит — собственник, жадюга, кулак, однажды нашел в болоте бесхозного человечка, ему бы мимо пройти — ан нет, пожадничал, подобрал, отмыл, отдраил — хрен теперь кто отнимет. Лишнее внимание гебистов волновало Тита: вдруг да заберут ВЕЩЬ!..

Самому Ильину страшно не было. Все, что с ним могло в жизни случиться, уже случилось. Ильин жил по инерции, жил ВЕЩЬЮ Тита, не своей жизнью жил, а своя осталась невесть где. Да и была ли она?.. Иногда Ильину снилась мама, но снилась давней, молодой и здоровой, где-то на даче в Ашукино, мама с черно-белой фотографии, смеющаяся в объектив фотокамеры «Смена», подаренной Ильину аж в седьмом классе. Старая мама, послеинфарктная, трудноподвижная, больная, постоянно ворчащая, не терпящая, когда Ильин улетал на полеты надолго, настоящая мама, а не с мертвой фотки, не снилась никогда.