— И это может быть, — не отступал Ангел.

— Я щас заплачу, — всерьез сообщил Ильин, и вообще на слезу слабый, а уж как знакомого либо дружбана в телевизоре встретит — удержу нет. Когда, к примеру, портрет форварда Федора Черенкова впервые в «Спорте» узрел — рыдал аки младенец. А тут не форвард, тут забирай круче… Даже имя всуе поминать не хочется.

— Ладно, я тебя утешу, — сказал Ангел. — Это не тот. У того пятно больше на остров Суматра смахивало, а здесь — типичный Сулавеси. Не тот. Но похож.

— Так ведь все одно — Индонезия! Морями теплыми омытая, снегами древними покрытая…

— Кончай вопить, — грубо оборвал Ангел все-таки сумасшедшего, все-таки слабого умом Ильина. — Время рассудит, кто прав, а кто слева. Шутка. — Повторил грозно: — Бди. Не расслабляйся.

И успокоил-таки Ильина. Своего рода психотерапия. Может, и впрямь только похож. Может, в этом мире гонимый лидер отмененной перестройки так и остался комбайнером на Ставрополье или в крайнем случае окончил юрфак МГУ в новой России и служит юрисконсультом в какой-нибудь фирме. А его главный гонитель с лицом бульдозера фирмы «Катерпиллер» — строителем в Екатеринбурге… Может быть. Ильин утер невидимую миру слезу и принялся разглядывать революционеров.

Ошую Бороды сидел добрый молодец с мордой девять на двенадцать, волосики русые, прямые, алой лентой на лбу забранные. Добрый молодец сей миг ошарашил стопку «Абсолюта» и шарил вилкой — чем заесть. Обнаружил миногу, уколол ее и отправил в пасть. Кулаки, отметил Ильин, у молодца боксерскими были. Тяж или полутяж, не менее. Одесную Бороды имел место мелкий, но жилистый кореец, этакий, скорее всего, московский Брюс Ли, жестко наблюдающий за Ильиным.