Платон Рассольников на мгновение задержался перед черной бездонной пропастью гравитационного лифта и стиснул тросточку обеими руками. Умом он понимал, что гравитационные лифты в десятки раз безопаснее механических, в сотни раз безопаснее орбитальных шлюпок и в тысячи раз — трансгалактических катеров. И тем не менее в кресло катера он всегда садился с легким сердцем, а шахта лифта без единой видимой опоры вызывала у него острый холодок чуть ниже левой лопатки. Но деваться было некуда.

— Сто шестьдесят семь, — сообщил он пустоте перед собой и сделал шаг.

На секунду Рассольников замер в пространстве, после чего ухнулся в свободное падение. Желудок предательски прыгнул к горлу, столкнув на ходу в сторону сердце и зажав легкие. У Платона сбился ритм пульса и перехватило дыхание. И как люди только живут на этой чертовой Земле, с ее дикой перенаселенностью и постоянным прогрессом?

Вспомнить про свое милое двухэтажное бунгало на Гее-Квадрус, без всяких там вакуумно-гравитационных лифтов, зато с бассейном, коротко стриженным газоном из самой обычной местной травы, зеленой изгородью вдоль дороги и трех абрикосовых деревьев Платон не успел — лифт резко затормозил его бренное тело, возвращая желудок на свое законное место, и бесцеремонно выбросил на ярко освещенную площадку.

— Сто шестьдесят седьмой этаж, — сообщил бархатный женский голосок таким тоном, словно напрашивался на стопочку отборной текилы с соответствующим продолжением.

— Сам знаю, — не удержался от ответа Платон и пошел по коридору, громко цокая каблуками по толстому стеклянному полу, под которым перебирали листвой от вентиляции сочные, откормленные мать-и-мачеха, васильки, осока, одуванчики. Придумают тоже…

— Земляне, — презрительно фыркнул Рассольников и толкнул дверь приемной.