Аплодисменты, переходящие в канонаду, - хлоп-хлоп и так далее...

Первые снаряды легли позади метрах в ста. Толпу сдуло.

Тремоло выжал сцепление и попросил сигарету. Сигарет не было.

Тогда он достал спичку и принялся жевать ее, сломив головку. К линии фронта понеслась сумасшедшая туча листьев, и это было похоже на погружение в воду. Какая-то контуженная бестолочь стала орать, чтобы надели противогазы, и аргументировала тише: "Будет снег".

Танк тронулся.

Впереди было облако, и из этого облака летели белые осколки.

Приглядевшись, Плен узнал подвенечное женино платье и попросил Тремоло ехать в объезд.

- Дурак, - отмахнулся Тремоло. - Это же снег. Оделся бы.

- Нет, - сказал Плен. - Это... она... Мы никогда не разгребем ее. Никогда!

- А мы потопчемся... - И Тремоло вдавил педаль акселератора до упора.

Через несколько минут, стреляя находу, танк с хрустом проехал через облако, выскочил к Памятнику, и Тремоло опоздал с торможением, - машина въехала на самую вершину.

- Сто-о-ой! - закричала Тырса. - Паскудник! Посмотри, Плен, он же все испортил. Нет, ты только посмотри, он все, все испортил! Все!..

- Я убью тебя, - спокойно сказал Плен.

Тремоло не ответил, - казалось, он еще продолжает тормозить, голова его глубоко ушла в плечи, спина была выпукла, как бочка.

Oлен зачерпнул с пола солярки и стал поливать ему бритый затылок.

- Тогда ты ничего не добился, - равнодушно произнес Тремоло.

- У меня нет выбора.

- Ты выбрал самого себя...

- А ты выбрал снег... - С этими словами Плен вылез из танка.

Солнце садилось. Газоны были изуродованы гусеницами, Тырса с рогатым черепом в руках стояла перед Памятником.

Плен сошел на землю.

В танке что-то глухо ухнуло, из командирского люка выплеснулся огонь и дым. Повеяло смрадом.