На следующий день прежде, чем начать на газонах прополку степной швали, он вымыл Памятник. Шланг он подключил к опущенному в колодец насосу. Брызги разлетались на солнце радужными насекомыми.

Тырса молча возилась с насосом, который заодно со струей норовил выплюнуть и хобот шланга. Пахло мокрым бетоном и размокшими удобрениями. Наконец, Плен сказал выключать и сворачивать.

Закурив, он долго приглядывался к лоснящейся впадине на фронтоне Памятника: "Тремоло жив и переживет нас всех" .. В свете дня Памятник не производил того торжественного впечатления, какое являлось с сумерками. Так он, скорее, был похож на пандус, возведенный непонятно зачем среди поля кататься разве по нему туда-сюда, нарабатывая навыки движения по склону, или на волнолом, но только в этом случае удостаивался удивления вопрос не о силе, которой сей волнолом должен противостоять, а о силе, которая помышляла о таком противодействии. Что и говорить - Плену не нравились дневные сравнения. Они казались ему безысходными.

Пуская из носа дым, он с сожалением думал, что когда-нибудь сделается философом...

Прополка заняла все время до обеда.

Потом Тырса ушла на ферму за молоком, а он прилег отдохнуть.

Заснув, он увидел многоместный древнегреческий туалет (почему "древнегреческий" - потому что мраморный и в пыли), - открытый, солнечный, похожий на заброшенный зрительный зал... "Амфитеатр", - была его отчетливая мысль после пробуждения, и странно: он не только не знал, как ее толковать, но он даже не знал, что такое амфитеатр.

- Это, - спросил он у Тырсы. - Что значит амфитет... амфитеатр?

Тырса разливала молоко по банкам, и полные банки составляла в холодильник.

- Ну его, - вздохнула, облизывая пальцы. - Коньяк какойнибудь. Выпить, что ли, хочешь?

- Да нет... Странно малость...

- Я ж говорю - коньяк. Звездочек много и дорогой. "Амфитеатр".

- Каких это звездочек?

- Пятиугольных, не бойся.