- Я не боюсь...

Покончив с молоком, Тырса присела у окна. Какая-то мысль мяла ее подбородок.

- Пленчик, - неожиданно и нежно попросила она, и ее губы вытянулись трубочкой. - Я ж ведь давно договорилась... Давай сходим. Он доктор хороший, опытный, он все знает, сам воевал. Давай. Он ничего не будет делать, только послушает, и скажет. Это быстро... А то ведь каждый день, каждый божий день одно и то же, это нельзя.

- Чего? - не понял Плен.

Тырса вздохнула, как будто принесла большое ведро воды, и ответила совершенно другим, хриплым голосом: - Ничего, мой готовенький. Ничего... Иди дальше. В психушке за одной партой лежать будем. Иди..

Захохотав, Плен вышел на крыльцо и попинал перила: - Колода...

И крикнул в дом: - Пугало, тьфу!..

Дрожащей рукой полез за сигаретами, но пачка хрястнула в пальцах: звеня траками, по проселочной дороге полз огромный танк старого образца, и белая пыль летела непрозрачной фатой..

Все светилось. Светились стены, пол, потолок, даже руки Плена, когда он смотрел на руки. Посреди комнаты, за ослепительным столом сидел ослепительный Тремоло и рассказывал о своей прошлой жизни. Наверное, в доме разорвалась фосфорная бомба. Плен слушал.

Тырса была где-то рядом, где-то позади и слева, и тоже слушала.

Все неправильно, говорил Тремоло. Потому что все в прошлом. Наша сегодняшняя жизнь, простите за каламбур, - плен и покаяние. Все неправильно. Вот я ем тут ваши сосисочки - ничего так сосисочки, не подумайте,и одновременно не ем. То есть мое назначение кончилось. Тогда еще кончилось, когда я в танке горел. Не в обиду будет сказано, но ты оказался неправ, Плен Честное слово. Не в ад ты меня подталкивал, а в рай, и потому-то цеплялся я за тебя, что показать хотел, от чего бежим всю жизнь без оглядки. Такие дела.

Машина с пустыми баками, и машина эта катится по инерции и под откос вот что мы представляем собой на современном этапе. Только машина каяться не умеет.