У меня крепкие нервы, Уотсон, но, признаюсь, я не мог не вздрогнуть, увидев, что человек, занимавший все мои мысли, стоит на пороге моей комнаты. Его наружность была хорошо знакома мне и прежде. Он очень тощ и высок. Лоб у него большой, выпуклый и белый. Глубоко запавшие глаза. Лицо гладко выбритое, бледное, аскетическое, -- что-то еще осталось в нем от профессора Мориарти. Плечи сутулые -- должно быть, от постоянного сидения за письменным столом, а голова выдается вперед и медленно -- по-змеиному, раскачивается из стороны в сторону. Его колючие глаза так и впились в меня.

"У вас не так развиты лобные кости, как я ожидал, -сказал он наконец. -- Опасная это привычка, мистер Холмс, держать заряженный револьвер в кармане собственного халата".

Действительно, когда он вошел, я сразу понял, какая огромная опасность мне угрожает: ведь единственная возможность спасения заключалась для него в том, чтобы заставить мой язык замолчать навсегда. Поэтому я молниеносно переложил револьвер из ящика стола в карман и в этот момент нащупывал его через сукно. После его замечания я вынул револьвер из кармана и, взведя курок, положил на стол перед собой. Мориарти продолжал улыбаться и щуриться, но что-то в выражении его глаз заставляло меня радоваться близости моего оружия.

"Вы, очевидно, не знаете меня", -- сказал он.

"Напротив,-- возразил я,-- мне кажется, вам нетрудно было понять, что я вас знаю. Присядьте, пожалуйста. Если вам угодно что-нибудь сказать, я могу уделить вам пять минут".

"Все, что я хотел вам сказать, вы уже угадали", -- ответил он.

"В таком случае, вы, вероятно, угадали мой ответ".

"Вы твердо стоите на своем?"

"Совершенно твердо".

Он сунул руку в карман, а я взял со стола револьвер. Но он вынул из кармана только записную книжку, где были нацарапаны какие-то даты.