Сейчас следует встряхнуть ее хорошенько, разбудить, - вертелась безумная мысль в голове у Янси. Разбудить и сказать: "Слушай, Бев! В то утро, когда мы попали в аварию, я умер. Да, я был трупом: покойный Янси Боумен, пусть земля ему станет пухом. А когда меня вновь собрали по частям и склеили, я стал другим. Ты вот уже два года живешь с человеком, чей рассудок никогда не спит, не способен ошибиться, но может достигнуть.., всего, что пожелает. Поэтому, Бев, не стоит ожидать от такого феномена нормального поведения или поступков, основанных на понятных тебе мотивах. А если то, что я когда-нибудь сделаю, причинит тебе боль, ты не должна обижаться. Неужели не понятно?".

Конечно, она не сможет понять.

Ну почему, думал он в отчаянии, восстанавливая меня, они не убрали ту самую маленькую человеческую особенность, которая дала Паскалю повод для замечания насчет сердца, имеющего резоны, неведомые разуму. Он тихонько фыркнул. Сердце! Ничего себе, подходящее название!

Лежа на спине, Янси смотрел на блики лунного света, раздробленные брызгами прибоя, как мельчайшие осколки зеркала. Его целиком поглотило созерцание игры смутных теней: так, мысленно слившись с ними, можно отвлечься от невыносимой, неразрешимой задачи. И медленное течение памяти унесло на два года назад, то ли повинуясь инерции, то ли потому, что, заново пережив только что две встречи с Лоис, - первую, во время которой он сумел устоять, и последнюю, когда не смог, - Янси с удовольствием возвращался к событиям, где и Лоис, и Беверли, да и он сам значили очень-очень мало.

***

Поднимаясь, космический корабль втягивал в свое искусственное нутро ноги-штанги; на одну из них и налетел седан Боуменов. Машина как вихрь пронеслась под звездолетом, и край плоского основания штанги вспорол салон автомобиля, оставил внутри жуткое алое месиво, все еще цеплявшееся за руль. Корабль на мгновение завис, потом, паря в воздухе, направился к обочине, где замер искореженный седан.