Их заперли в одной камере, что тут же вызвало поток проклятий со стороны Офы Чандр.

- Это только до утра! - пообещал Доломи. - А в нужник тебя отдельно сводят, стучи.

- Ага, «стучи»! До утра меня тут на куски, может, порвут! Да еще этот… «особо опасный»!

- Он в цепях. Кричи, если что.

Окошко захлопнулось, в камере наступила тишина. Кей Римти разулся, наполнив помещение ароматом пеших странствий, и печально уставился на рваные сапоги. Грамон, как был, повалился на топчан и прикрыл глаза.

- Воняет-то! - сморщилась Офа. - Иди хоть постирай свои портянки, неряха, тут вода есть.

- Сапог мой правый - парень бравый, прошел немало он дорог, но дошагался и порвался, и больше вынести не смог…

- Чего?

- Сапог мой левый, я не первый, кто на себя тебя надел, но в общем тоже ведь из кожи, и вот протерся, заболел…

- Он что, полный идиот? - Офа посмотрела на особо опасного Грамона. Коротышка, не открывая глаз, фыркнул. - Не поняла…

- Он поэт.

- И что? И я должна сидеть тут всю ночь с придурком и с бандитом? Мама дорогая, бред какой! - Она подошла к зарешеченному окошку, встала на цыпочки. - Кажись, водокачку видно. Станция… Я никогда поездов не видала. А вы?

Никто не ответил, но Офу это не расстроило. Пока она вытягивала шею, стараясь разглядеть хоть что-нибудь еще, поэт наконец оторвал взгляд от сапог, чтобы впиться им в показавшиеся под платьем тонкие икры женщины. Судя по улыбке, которая тотчас появилась на его губах, начался новый приступ вдохновения.

- Только не вслух! - попросил его Грамон. - А то у меня плохие нервы.

- Насколько плохие? - насупился Римти.

- Почти такие же плохие, как твои стишки. А вот этой железкой, - коротышка тряхнул кандалами, - я могу очень быстро сломать тебе шею.

- Поговорил бы я с тобой в другом месте и в другое время… - Поэт даже сплюнул на пол. - Все вы крутые, когда охрана кругом.

Грамон резко сел на топчане, но Римти совершенно напрасно отскочил к двери - глаза кшатрия выражали лишь изумление.