- Это ты сейчас мне сказал, рифмоплет? Мне?

- Ладно, ладно! - чересчур уж громко сказал поэт. - Проехали… Только не надо так.

- В смысле - «так»? - не понял Грамон. - У тебя что, стихи хорошие?

- Стихи плохие… - Римти вернулся на свой топчан, но присел с краешку. - Все же это не значит, что на меня можно голос повышать. Я же не жалуюсь, что меня заперли со шлюхой и…

- Чего?! - Офа, с интересом наблюдавшая за мужчинами, даже подскочила. - Как ты меня назвал?!

- Он больше не будет. - Грамон снова лег. - Он извинится. Только не устраивай драки, пожалуйста.

- Драки? Да я ему просто глаза вырву!

- Прости! - Римти, то ли в самом деле раскаиваясь, то ли из иных побуждений, рухнул на колени и склонил голову. - Ударь, если хочешь, только прости… Сорвалось.

- Я тебе сейчас еще что-нибудь сорву! - Офа схватила сапог поэта и несколько раз хорошенько треснула его по макушке. - Что б ты сдох, сволочь! Маму свою так называй, понял?!

Римти только вздрагивал, терпеливо ожидая завершения экзекуции. Наконец сапог развалился на две части, и Офа отшвырнула оставшийся в руке задник.

- Сволочь! - добавила она и окончательно успокоилась. - Никогда не видела поезда. Они ведь редко ходят, да?

- Завтра утром будет поезд, - сообщил Грамон. - Идет из Ош-порта до самой столицы.

- А ты откуда знаешь? Римти тоже поднял голову.

- Знаю…

3.

Всегда смешно людей мне видеть, Что полагают, будто не песчинки, А прямо-таки люди!

Паула забрал у Пешти свиток с сообщением и сжег его в уничтожителе бумаг.

- Я там, кажется, не все понял… - запоздало пробормотал начальник станции.

- Я повторю. Кентавры идут прямо на нас. От трех до шести эскадронов. Их преследуют четыре конных полка, но, конечно, не успеют. Станция обречена, нам предложено эвакуироваться.