Куда – он не знал или не мог вспомнить, но был почему-то уверен, что придет туда, куда надо. Даже если путь будет очень длинным. Он ДОЛЖЕН придти.

Поднявшись, он направился к центральной аллее, ведущей к выходу с кладбища. Он шел и, не моргая, глядел вперед. Ему не было холодно, ему не было жарко. Ему не хотелось ни есть, ни пить.

Я перевоплотился, подумал он. Благодаря снадобью. Мне нужно придти туда, куда я должен придти. Давай, Игорь...

Клименко полулежал в кресле под торшером, курил и время от времени стряхивал пепел в большую хрустальную пепельницу. Рядом с пепельницей стояла темная толстостенная коньячная бутылка и желтели на блюдце ломтики лимона. Хрустальная стопка, зажатая в руке Клименко, была почти пуста. Приглушенный абажуром свет лампы отражался в экране телевизора, мягко переливался на панели стереосистемы и едва добирался до дальней стены комнаты; стена была от пола до потолка завешена ковром. Бультерьер Юджин дремал на паласе у кресла, возле ног хозяина.

Черные, антикварного вида напольные часы с маятником, возвышающиеся в углу рядом с покрытым пылью пианино, показывали начало второго, но Клименко не собирался ложиться. Ему не спалось. Пятую ночь не спалось. И коньяк не помогал. Днем отвлекала круговерть офисных дел: счета, телефонные переговоры, банковские увязки, беседы с агентами и клиентами, утряска «левых номеров» с главбухом, бумаги, кое-какие разговоры кое с кем без свидетелей – но наступал вечер, и нступала ночь. И когда ему, наконец, удавалось начать погружение в хрупкую полудремоту, – перед мысленным взором возникал Артем. Живой. Посмеивающийся нагловато, как всегда, беспечно щурящий глаза. Живой... Четыре дня прошло после его смерти, четыре дня... А еще вернется из своего круиза по Средиземноморью Валентина, узнает – будут здесь крики и слезы...

Клименко поморщился, вздохнул, вновь потянулся к бутылке. Бультерьер встрепенулся, открыл грустные глаза и слабо взвизгнул.