Главное требование, которое Эгин поставил градоуправителю, сойдя на берег, заключалось в следующем: его комната и комната Есмара не должны иметь общей стены.

На то было одно веское соображение.

Достаточно близко познакомившись с норовом Есмара за время путешествия из Пиннарина, Эгин не сомневался в том, что тот бросится в омут любвеобилия сразу же по прибытии. А терпеть похотливую возню и страстные вздохи у себя над ухом вечером, ночью, днем или поутру Эгину не улыбалось.

Отплатить Есмару той же монетой аррум не надеялся. Женщинами и девицами Ваи он был, в общем-то, разочарован.

Их было мало. Все они выходили на улицу в длинных платьях до пят и с покрытыми головами. Ноги их были по большей части грязны и босы, взгляды – угрюмы и испуганны. Местные нравы не были суровы, но некоторых заповедей домотканого благонравия здесь держались строго. Например, все вайские прелестницы выходили на улицу не иначе как вдвоем или втроем. Чем бы не занимались они в своих садиках и чахлых миндальных рощах на окраине со своими сужеными и просто соседями, выйти на улицу водиночку означало большой позор. Но даже если бы и не запрет… Толстые икры, обветренные лица, сухие руки с коротко обрезанными ногтями, под которыми намертво въелась в кожу краска, какой тут морят пряжу – все это действовало на Эгина почище Уложений Жезла и Браслета.

«Значит, придется искать себе женщину среди благородных», – с тоской подумал Эгин, когда мимо него, словно две телушки, проплыли толстухи. «Добра-дня гьясиру новому саветничку».

Среди благородных… сердце Эгина наполнилось горечью. Как рьяно не утолял он свою похоть последний год, как ни старался забыть одну молодую особу, бывшую, ни много ни мало, племянницей погибшего Сиятельного Князя (мятежника и узурпатора), ныне же – племянницей Сиятельной Княжны (вроде бы законной), она никак не шла у него из головы. Сколько ни старался он смотреть на вещи трезво, одно лишь имя Овель исс Тамай делало его пьяным без вина, грустным и по-нехорошему глупым.