Что ни ему, ни его друзьям не простят их отцов и братьев, защищавших Родину на фронтах мировой и гражданской. А четыре года назад, летом 33-го, когда он написал первые строчки будущей книги, Юрий ясно понял, что пути назад уже нет и он стал попросту смертником. То, что он делал, отрезало всякий путь к отступлению. Помнится, Терапевт, с которым они познакомились как раз накануне, спросил его об этом - осторожно, словно разговаривал не с подпольщиком, а действительно с тяжелобольным. И Юрий ответил ему, что все понимает, но не боится. Конечно, это была неправда: Орловский боялся, боялся всегда, с того самого момента, когда понял, что он может - вернее, что он должен написать. Но тогда страх был абстрактным, далеким. А когда книга была наконец написана и он передал последнюю главу Терапевту - и особенно через месяц, когда тот сообщил, что рукопись уже за границей, - страх совсем отпустил. Дело сделано, и казалось, что все остальное уже не опасно. Помнится, тогда он сравнивал себя с теми, кому завидовал в детстве - братом и его сверстниками, атаковавшими красные редуты под Екатеринодаром и Орлом. Свое сражение он выиграл - и теперь смерть уже не страшна. По крайней мере, так ему казалось - до сегодняшнего утра... На ступеньках у входа в храм, где когда-то непременно сидели несколько старушек-нищенок, просивших Христа ради, теперь было пусто. С нищенством боролись - Юрий вспомнил статью товарища Кагановича о борьбе с этим пережитком прошлого. И вот старушек не стало, и у входа в церковь как-то непривычно пусто. Дверь приоткрыта. Юрий мельком взглянул на часы - до службы еще далеко. Он машинально, вспомнив детство, перекрестился на икону над входом, помедлил секунду, а затем, неожиданно для самого себя, шагнул на старые потертые ступени... Как он и думал, в храме было безлюдно. Сиротливо горели лампадки у старых икон, в глубине тускло светились золоченые створки алтаря.