- Этого недостаточно.

- Не понял?

- Я о цене,-слова давались Треватену с трудом. По пути в кабинет Джукса он мысленно набросал сценарий их беседы, но тогда реплики слетали с языка куда как легче.- Мне надо платить больше. Пятицентовик за слово... Уоррен, это же сущие гроши.

- Мы столько платим, Джим. И всегда платили.

- Святая правда.

- А чем ты недоволен?

- Сколько я пишу для вас, Уоррен?

- Несколько лет.

- Двадцать лет, Уоррен.

- Неужели?

- В прошлом месяце исполнилось двадцать лет, как я продал тебе рассказ "Повешенный на нитке". Две тысячи двести слов. И ты заплатил мне сто десять баксов.

- Разве это плохо?

- Я пишу двадцать лет, Уоррен, и получаю те же деньги, что и тогда. Все дорожает, а мой доход остается неизменным. Когда я написал первый рассказ, я мог взять пятицентовик, в который оценивалось каждое мое слово, и купить шоколадный батончик. В последнее время тебе не случалось покупать шоколадные батончики, Уоррен?

Джукс коснулся пряжки ремня.

- Если б я покупал шоколадные батончики, то мне пришлось бы менять весь гардероб.

- Они стоят сорок центов. Некоторые можно купить за тридцать пять. А я по-прежнему получаю пятицентовик за слово. Но оставим шоколадные батончики.

- Я не возражаю.

- Давай поговорим о журнале. Когда ты купил "Повешенного на нитке", сколько стоил журнал в газетном киоске?

- Кажется, тридцать пять центов.

- Ты ошибаешься. Двадцать два. До тридцати пяти он дорос через шесть месяцев. Потом до пятидесяти, шестидесяти, семидесяти пяти. А сколько он стоит сейчас?

- Доллар.

- А ты по-прежнему платишь авторам пять центов за слово. Есть ли у тебя совесть, Уоррен?

Джукс тяжело вздохнул, оперся локтями о стол, сложил ладони домиком.