– Когда прибывает в Кабул ее рейс? – спросил он, избегая пристального взгляда Никитина.

– Так, – генеральный секретарь посмотрел на золотой "Ролекс", снова вызвав у Диденко неискоренимую мысленную вспышку неодобрения. – Через час с небольшим. – За тюлевыми занавесками полуденное солнце тускнело, склонясь к вечеру. Машины разъезжались по домам. Никитин, громко вздохнув, потер лоб. – Она должна добиться соглашения! – хрипло воскликнул он. – На этот раз она должна что-нибудь привезти, какое ни на есть соглашение о невмешательстве в наши внутренние дела, – и, помолчав, выпалил: – Вот оно, дорогое брежневское наследие! Все, что мы сейчас делаем, может оказаться в зависимости от прихоти кабульских мулл! Приходится лебезить перед паршивыми афганцами!

Афганец согнулся, дрожа, как собачонка на привязи, потом затих. Хайд положил на худую, почти мальчишескую спину длинный затемненный объектив киноаппарата и навел на резкость. Изображение было резче и одноцветнее, чем в бинокле. Он повел аппаратом, изображение заскользило, словно под слоем прозрачного масла.

Далеко на севере ярко золотился ник Коммунизма, окружавшие его более низкие вершины и склоны из-за вечных снегов выглядели серовато-белыми. Смутно вырисовывался ледник. Долина реки под ними будто усыпана солью. Там, словно два темно-зеленых насекомых, вертолеты и группа крошечных людей. Он разогнулся, потер глаза и перефокусировал изображение. В сильном объективе люди словно оказались рядом, а вертолеты стали огромными. А грузовик... словно старая летающая бомба "Фау-1" на крыше фургона для перевозки мебели.