И отец, Хестан, когда вернулся домой от амбарных книг какого-то громхеортского купчины, – тоже. Он уже слышал новость. Должно быть, к этому часу о ней узнал весь город, да что там – вся страна, кроме, быть может, двоих-троих пастухов или пахарей. Хестан ничего не сказал. Он вообще был немногословен. Но молчание его казалось более суровым, чем обычно.

За ужином он, как повелось, выпил с Эльфридой по стакану вина, а потом налил себе еще один – такое случалось редко, и все поглядывал в окно не на восток, где лежала Альгарве, а на запад. Уже почти прикончив миску тушенных с бараниной и чесноком баклажанов, он, словно уже не мог сдерживаться, вскричал:

– Что же будет делать Ункерлант?!

Эалстан расхохотался, глядя на его смятение.

– Простите, сударь, – тут же осекся он: все же юноша был не так дурно воспитан. – Ункерлантцы до сих пор отходят от своей усобицы конунгов-близнецов и пытаются воевать с Дьёндьёшем на дальнем западе и грызутся с Зувейзой. Вам не кажется, что им довольно будет на ближайшее время?

– Если бы они не резали друг друга в Войне близнецов, то до сих пор владели бы доброй половиной Фортвега, – напомнил Хестан. Эалстан знал об этом, но времена порабощения казались ему столь же давними, как эпоха Каунианской империи.

– Какая разница, что кажется мне? – продолжил отец. – Важно, что думает об этом Свеммель, конунг ункерлантский – а он, как я слышал, сам через раз не знает, что думает…

Теальдо вгляделся в ручное зеркальце и пробормотал себе под нос что-то неласковое. Левый ус мог бы смотреться получше. Отщипнув крошку благоухающего апельсинами воска, солдат легонько подкрутил самый кончик и присмотрелся к результатам своих трудов. «Лучше», – решил он, но все равно не оставил в покое ни усов, ни бородки. Простого «лучше» в такой день явно не хватало. Даже полнейшее совершенство было бы его едва достойно.