Русский бизнесмен Ян Мирошник с недовольным видом сидел на террасе ресторана "Максим" и пил жигулевское пиво. А я внимательно слушал его рассказ о первых годах репатриации.

- Три года всегда трудны, - вещал господин Мирошник, - но нужно иметь терпение, и все становится хорошо. Вы у себя там в "Истории Израиля" напишите, что главное - это терпение. Савланут, если по-вашему.

- Вы не знаете ли, - спросил я, отвлекая русского бизнесмена от произнесения банальностей, - что стало с теми балтийцами, с которыми вы провели несколько ночей у памятника Долгорукому?

- Понятия не имею, - отмежевался Ян Мирошник. - Может, им дали государственное жилье в Магадане.

- Можно написать, что вы полностью абсорбировались? - спросил я.

- Не люблю этого слова. Лучше сказать - интегрировался. Это - да. Мне в России хорошо.

Он сказал это с особым нажимом, и я все понял. Мой отец, приехавший с волной алии-90, точно так же говорил "Мне в Израиле хорошо", сидя у окна съемной квартиры в Кирьят-Яме и глядя почему-то не на близкое Средиземное море, а на видимые только его внутреннему взору Невский проспект и шпиль Адмиралтейства.

- А почему ваш президент, - перевел я разговор на другую тему, - не хочет ратифицировать договор о запрещении продажи Зимбабве ядерного оружия?

- А потому, - назидательно сказал Ян Мирошник, - что России нужны деньги. И это наше дело, верно?

Я не согласиться с такой постановкой проблемы, и мы заспорили. Но это уже другой разговор, и к "Истории Израиля" он не имеет никакого отношения.