— Около шатра ходит девочка, именем Инкынеут, — продолжал Йэкак, хитро прищуриваясь. — Хозяйка стойбища говорит ей: "Взгляни в шатёр! Кто там поёт? Зачем они закрыли дверь и дымовое отверстие?" Нашла щель, взглянула внутрь, а там всё собаки. Подняла крик. Люди прибежали с палками, стали колотить. Собаки разбежались, убежали на западную сторону, стали народом. Часть же осталась собаками и стала служить для упряжки…

— Отчего же ты не даёшь отклика? — внезапно спросил Йэкак, взглядывая мне в лицо.

Насмешка была очевидна: оленные чукчи привыкли упрекать русских поречан их связью с собаками, которые служат им для езды и перевозки тяжестей. Вдобавок дерзкий старик требовал, чтобы я, по обычаю слушателей, выразил своё одобрение рассказу принятыми для того восклицаниями: правда! так!..

Митрофан и его товарищ с трудом удерживали своё негодование. Леут неодобрительно покачивал головой, но глаза его смеялись. Его тешило забавное сопоставление между собаками и их хозяевами.

Мне самому было смешно, хотя я и сознавал, что проклятый старик рассказывает свою сказку в пику главным образом мне.

— Тогда прежние битые стали гневаться за удары! — продолжал Йэкак, подмигивая. — Начали войну!.. Ух! Мы не знали, что они обидятся. Наши били собак, а они стали народом, захотели отомстить… Таким образом, началась война между племенами.

Таково было оригинальное объяснение начала чукотско-русских войн, услышанное мною из уст старого бродяги на реке Погиндене, в тесных пределах чукотского полога.

— Тогда началась война между племенами! — повторил Йэкак: — Пришёл Якунин, огнивный таньг, одетый железом, худо убивающий. Оттого худо убивающий, — кого поймает, худо убивает: мужчин, повернув вниз головой, разрубает топором по промежности; женщин раскалывает пополам, как рыбу для сушения.