После ужина я при помощи Китувии произвёл проверку переписных записей. Аканга не вмешивалась, только проворчала что-то, когда я повторил имя её новорождённого внука, готовясь занести его на бумагу. Других поправок делать не пришлось, и я отложил в сторону тетрадь переписных записей. Спать мне ещё не хотелось.

— Йэкак! Расскажи сказку, — обратился я к старику, сидевшему в углу.

— Сказку? — протяжно переспросил Иэкак. — Купи!

— Хорошо! — согласился я.

— Плату дай вперёд! — настаивал Йэкак. — Может быть, вы обманщики? — повторил он в виде объяснения свою недавнюю фразу.

Я вынул из дорожного мешка несколько листков табаку и отдал ему. Йэкак быстро спрятал их за пазуху, попутно откусив угол одного листка для употребления в жвачку, а потом спросил:

— Какую сказку? Простую, про шаманов?..

— Не надо! — отвечал я. — Расскажи вести от времён первоздания или повесть о битвах с злыми.

Этими терминами чукчи обозначают отделы космогонических и эпических преданий, и я интересовался ими гораздо более, чем обыкновенными сказками.

Йэкак хитро улыбнулся и обвёл нас своими быстрыми глазками.

— Ага! — сказал он, обращаясь ко мне. — Я расскажу тебе хорошую повесть о войне с таньгами, огнивными таньгами

Спутники мои, заинтересованные предстоящим рассказом, пододвинулись ближе. Йэкак считался одним из лучших сказочников Анюйской стороны, и можно было ожидать, что "повесть" будет хороша, если он сам хвалил её.

— …Собрались в шатре творящие служение, закрыли дымовое отверстие, шаманят, поют. А между тем это собаки. Одни поют: "Ко-о-о! Ко-о-о!" — воют. Другие: "Ко-о-о-о! Ко-о-онь!" Третьи, приплясывающие: "О-о-о-о! По-о-о-о!"

— Опять стал бредить! — недовольным тоном сказал Митрофан.

Хотя рассказ Йэкака описывал одно из обычных чукотских обрядовых празднеств, но в напевах, изображённых им, слышалось явное желание подражать русскому протяжному пению, которое, кстати сказать, у северных инородцев возбуждает бесчисленные насмешки отсутствием горловых переливов.