- Нет, теперь мотать уже поздно, потому что некуда,- спокойно возразил Петр и поднялся, чтобы шагнуть лакеям навстречу.
- Но падре будет buzzerrare,- жалобно запротестовал Джованни, хватая Петра за руку.
- Как всякий отец,- сказал Петр.- А нашему брату это нипочем не может понравиться.
Граф ожидал их в своем кабинете, комнате, полной одних картин: картины висели, стояли, теснились, громоздились на полу и на подставках. Он казался спокоен, и более того - раскладывал пасьянс, постукивая по картам блестящим, остро остриженным ногтем правого указательного пальца, однако то обстоятельство, что на столе, подле его правой руки, лежал стек, а также и то, что после продолжительного молчания он обратился к сыну на "вы", и это прозвучало строго и остраненно-неприязненно после обычного фамильярного "ты", не предвещало ничего хорошего.
- Что вы можете сказать в свое оправдание, молодой человек? - спросил он сына, даже не взглянув на Петра.
- Ничего,- произнес Джованни и, к неудовольствию Петра, напряженно и внимательно следившего за ним, повесил голову.
- Сколько вы заслужили? - спросил граф, хватаясь за стек.
Джованни поднял к нему свои жалкие худенькие ручки.
- Всыпьте мне хоть двадцать пять, но, пожалуйста, не сердитесь на Петра, он здесь новенький и не знает, что позволено, а что - нет.
- Вы сказали - двадцать пять,- прервал его граф,- так подойдите.
На трясущихся ножках Джованни шагнул к отцовскому столу, но Петр опередил его.