Ему стало не по себе. Десять лет, подумал он. Десять лет она провела в этой комнате, среди мебели, обитой ситцем, наедине с розово-серебристым приемником, слушая жужжание голосов в эфире. Десять тайных лет зрел этот монашеский сговор радио и женщин, пока он налаживал свои пошатнувшиеся дела. Однако он решил изобразить беззаботность и благоразумие.

— Я лишь хочу знать, — он взял жену за руку, — ты написала маменьке письмо или позвонила по телефону? Как она здесь оказалась?

— Она здесь уже десять лет.

— Черта с два!

— Ну ладно, сегодня особенный день, — признала его жена. — Сегодня маменька впервые решила остаться.

Он повел жену в гостиную, чтобы еще раз встретиться лицом к лицу со старушкой.

— Выметайтесь, — гаркнул он.

Маменька подняла взгляд от морковки, которую резала на кубики, и с металлом в голосе произнесла:

— Не могу. Это решает Энни. Тебе придется с нею посоветоваться.

Он повернулся к жене.

— Ну? — вопросительно посмотрел он на нее.

Выражение лица Энни стало холодным и отчужденным.

— Давайте-ка вместе поужинаем, — сказала она и вышла из комнаты.

Джо был ошеломлен.

— Хозяйка-то с характером, — заметила маменька.

Проснувшись в полночь, он решил проверить, что делается в гостиной. Там было пусто.

Радио приглушили, но не выключили. Из приемника комариным писком звучал едва различимый далекий голос:

— Надо же. Вот это да! Ну и ну!

В комнате было холодно. Его зазнобило. Приемник, источающий тепло, согревал лишь ухо, которым прижался к нему Джо.

— Надо же. Вот это да! Ну и ну!

Он выключил радио.

Жена услышала, как он скользнул в постель.

— Ушла, — сообщил он.

— Конечно, — ответила она. — И вернется завтра в десять.