Но ужин кончился. И Ганс тайком посмотрел на свои часы, чудом уцелевшие в передрягах последних месяцев. А ведь Аленушка ждет его, наверное. А вдруг уже не ждет?

– Да что ты ерзаешь, понос у тебя что ли? – не выдержал Хорнхель

– Н-нужно отлучиться.

– Подумаешь, какой вежливый. Мог бы и не предупреждать.

– Я н-надолго.

– На сколько?

– На час.

– А лодку долбить? Или как жрать, так ты с нами, а как работать?.. – грозно осведомился Клаус.

– М-мне нужно. Я потом отработаю…

– Да что там можно делать целый час?

– У меня… с-свидание, – сказал Ганс.

– С медведем?

– Н-нет. С девушкой.

– Я же вам говорил – он сумасшедший! Девушка у него… в лесу! Знаю я эту девушку. У самого таких две – правая и левая, – хохотнул Глоссер.

– Да какая разница! Пусть идет… Псих!

– Глоссер, твоя очередь.

Глоссер, обнажив черно-бурую поросль на хилой груди, перехватил топор здоровой рукой и принялся за работу.

Стемнело. Выкатилась луна, оспинами высыпали звезды.

Ганс сидел на бревне с видом на знакомый омут и, обмирая, прислушивался к каждому шороху. Наконец, на лунной дорожке показался силуэт. Нет, не лебедь. Какая-то… утка. Неказистая совсем.

Но утка-то, вот эта самая серенькая нескладеха, вышла на берег и стала девицей! В этот раз Ганс не пропустил ни одного изгиба волшебной метаморфозы. Но, напротив, пялился на становящееся чудо во все свои детские глаза.

– Царевна, – с блаженной улыбкой произнес он.

– Ганс… – ответила ему сладкой улыбкой царевна. Теперь она была одета – запахнута до босых пят в нежную, на пушистую взвесь похожую, шубку.

– Послушай, я, конечно, не специалист… Но, по-моему, лебедь это какая-то другая птица. Нет, точно другая. Та птица, из которой ты… превратилась – это утка, – заметил Ганс.