Аленушка смущенно зарделась.

– Верно, утка. Но на самом-то деле я все равно лебедь! С белыми крыльями, с длинной шеей, ладная, медленная. Я такой всегда была. Но потом… – Аленушка печально смолкла, будто бы задумавшись о чем-то далеком и печальном.

– Постой-ка… Сначала ты была лебедь… А потом?

– Потом я полюбила одного человека.

– Солдата? Такого, как я? – спросил Ганс. Он знал: женщины любят все повторять.

– Он был не солдатом, а царевичем.

– Ого! Царевичем!

– Я полюбила его, а он меня обманул и бросил брюхатой. После него я очень долго никого не любила.

– Долго – это сколько? – Ганс знал, что часто женщины говорят "долго", имея в виду три дня.

– Где-то лет пятьсот.

Ганс присвистнул.

– А потом?

– А потом я увидела тебя. Ты сидел у воды, пускал изо рта дым и плакал. Я внимательно на тебя посмотрела и поняла: ты плачешь не потому, что боишься умереть. Но потому, что тебе жаль тех, кто боится. Всех вообще жаль – и братьев, и кавалериста, который выехал из Рейхенау, и даже того, который в Рейхенау только собирается. Раньше я никогда не видела мужчин, которые не хотели бы жить из-за того, что им жаль всех. Царевич, которого я любила раньше, он вообще никого не жалел. Если я и могу представить того царевича плачущим, так это только если бы он вдруг лишился своей казны. Или если бы умер его сын.

– У него был сын?

– Даже три сына! И еще жена. И палаты белокаменные, дев без числа, много золота и толпа бояр. Министров по-вашему.

– Какой же он после этого царевич? Он, получается, царь, – поразмыслив, произнес Ганс.

– Верно, царь. Он меня обманул, когда сказал, что царевич.

– А ты?

– А я его убила.

– Убила? Разве можно так?

– Нельзя… наверное, – неуверенно отвечала Аленушка. – Но ведь он душу мне покалечил! Белые, ладные лебединые перья смыла с меня, с калеки, мачеха моя река, а вместо них выросли у меня, горемычной, новые перья, утиные. Бедные и некрасивые.