– Я имел в виду на фронте вообще… Лучше, конечно, не на Восточном, – пояснил Ганс уныло. Он лег на спину, подложив локти под голову. – Ну почему они не послали меня в Италию?

– Правда хочешь в Италию? Тебе куда – в Рим? Или в Анцио?

Ганс задумался. Представил себе танк, сиротливо урчащий в тени Колизея.

– Да не хочу я в Италию… Я с тобой хочу, Аленушка.

– Ну если ты вообще ничего кроме этого не хочешь, тогда лучше садись в лодку вместе со своими братьями и переправляйся на правый берег! – раздраженно бросила царевна-лебедь.

– Ты видела эту лодку? Да она перевернется, не проплыв и ста метров!

– Но она, скорее всего, доплывет, – уверенно сказала Аленушка. – Решайся, милый Ганс. Когда рассветет, я потеряю всю свою силу.

– Знаешь… Для себя я ничего не хочу. Сделай так, чтобы Клаус, Глоссер и фельдшер обязательно доплыли на тот берег живыми.

– Значит это и есть твое желание? – разочарованно спросила Аленушка.

Ганс долго молчал, не без интереса глядя на то, как прозрачно-белой опушкой облекаются стройные ноги царевны, как между пальцев ее отрастают фламингово-розовые поначалу, но вскоре уже кораллово-красные, с оранжевой жилкой, перепонки. Его сердце сжалось великой любовной тоской, но не той, которой сжимается оно при расставании с любимой, а такой, какая случается, когда расстаешься со всем, что вообще есть у тебя любимого и родного – с родиной или, может, с целым миром?

– Помнишь, ты говорила, что превратила того царя в утенка и заклевала его?

– Да.

– Значит, ты можешь и меня так?

– К чему это ты ведешь? – насторожилась Аленушка.

– Преврати меня, Аленушка, – попросил Ганс, с безыскусной, собачьей мольбой глядя царевне в глаза.

– Зачем?

– Мы полетим с тобой на… где там обычно зимуют лебеди?

– Есть одно потаенное озеро в Персии.

– Вот, вместе туда и полетим!

– Но я… Ты хоть представляешь себе, о чем ты просишь, Ганс?