– Лебедь – фамилия, а Царевна – имя?

– Неправильно! – прыснула со смеху красавица. – У меня нет фамилии. Царевна – это титул. А Лебедь – это то, чем я в действительности являюсь.

– У тебя совсем нет имени?

– Нет.

– Плохо без имени. Непонятно, как… ну, например, молиться за тебя, – вздохнул Ганс.

– Можешь молиться за Аленушку. "Ганс и Аленушка" – неплохое название для сказки.

– Значит, Аленушка… Ты русская?

– Да.

– Откуда ты знаешь немецкий?

– Я не знаю немецкого.

– Но тогда на каком языке мы сейчас говорим?

– На всеобщем языке. На том языке, на котором все понимают всех.

– Ага, – кивнул Ганс. Он только сейчас заметил, что перестал заикаться. Очень странное, хотя и знакомое, церковное ощущение. Как будто во рту вырос новый язык – взамен старого. – Кстати, откуда ты знаешь, как меня зовут?

– Я слышала, как твои братья, – девушка кивнула в сторону берега, где за кулисами из камышей, ветл и вербы остервенело работали топором, – называли тебя Гансом.

– Они мне не братья. И даже не товарищи.

– Все люди братья. Все лебеди братья.

– Послушай, Аленушка, ты ведь, наверное, русалка? Угадал, да? Наши немецкие поэты много про вас писали – баллады разные, стихи.

– Нет же! Я не русалка, а лебедь, – отвечала девушка, как показалось Гансу, сердито. – Русалки – они ведь утопленницы, у них зеленая кожа, они пахнут тиной, дохлой рыбой. У русалок вздутые животы, отвисшие пустые груди. Русалки – лукавые и злые срамницы, чреслобесием одним живут. Видать, тем и любезны поэтам.

– Наши немецкие русалки совсем не такие! А впрочем… Знаешь, я все равно в нечисть не верю! – признался Ганс.

– Во что же ты веришь?

– В Бога, конечно!

– Ну, в Бога все верят, – Аленушка сделала торжественно-скучное лицо.

– Не скажи. В последнее время не все. Когда я хотел стать священником, отец сказал, что знает только одну настолько же дурацкую профессию – профессию трубочиста.