– Пошутил?
– Если бы! Слушай, у меня… когда я на тебя смотрю… появляются разные греховные мысли. Может, ты оденешься? Не холодно тебе?
– Гм… Обычно мужчинам нравится женская нагота… – с этими словами Аленушка стыдливо прикрыла одну грудку рукой, другую приложила к нежно оволошенному лобку и стала похожа на всех скульптурных афродит разом.
– Еще больше чем сама нагота мужчинам нравится воображать наготу, – заметил Ганс задумчиво.
Но не успел Ганс окончить свою мысль, как с берега послышались зычные крики Клауса.
– Ганс, черт тебя забери, ты что там, утонул? Га-анс! Иди сюда! Курить охота!
Тот мученически скривился и глянул на свою новую знакомицу, оставляя решение ее суду.
Аленушка посмотрела на рядового Бремерфёрде сочувственно, дотронулась до его плеча ледяными пальцами.
– Сходи, – сказала она. – Но только возвращайся.
На поляне, возле заваленного кое-как дерева, горел костер. Над огнем булькала пара чумазых солдатских котелков. Знакомая, умиротворяющая картина!
У огня на бревнах Глоссер, Хорнхель и Клаус молча давили вшей. Шинели расстегнуты, лица потные, сосредоточенные. Чувствовалось, все трое здорово выложились. "Да и топор, небось, затупили. А теперь злятся", – догадался Ганс.
Важно нахмурив лоб, Глоссер приблизил к губам два пальца, расставленных "викторией" – как будто поднося ко рту невидимую толстенную сигару.
Понятливый Ганс запустил руку в ранец и достал курево.
Физиономии Глоссера и Хорнхеля тотчас набрякли дружелюбием. Только Клаус, как видно, решил посостязаться в суровости с дикими германцами из древнеримских хроник.
– В последний раз тебя спрашиваю, заморыш. С нами плывешь? – спросил он грозно. Клаус был раздет по пояс и всякий мог видеть его тугие мускулы, любоваться здоровым лоском кожи, лишь возле запястий покрытой мелкими белесоватыми волосками. Настоящий арийский витязь – удивительно, почему не в гренадерах. С такого Самсона надо рисовать, который тысячу филистимлян перебил ослиной челюстью. А может и самого Хагена из "Нибелунгов".