— Что?! — наконец после продолжительной паузы выдохнул он.

— Сразу после вашего ухода, — сказал я. И на всякий случай добавил: — Или — до.

— Что — до? — вздрогнул он. — Как он мог быть убит до моего ухода? Вы соображаете, что говорите?

— Вполне, — ответил я.

— Вы соображаете, кому вы это говорите?!

Он стремительно брал себя в руки. Не знаю, каков он вояка, но голос его стал адекватен званию.

— Как, вы сказали, ваша фамилия?! — продолжал он греметь.

— Турецкий, — тихо ответил я. — А ваша — Киселев.

Он тут же взял себя в руки — теперь уже по-настоящему, как и подобает мужчине, к тому же офицеру.

— Простите, — проворчал он, и я вздохнул с облегчением. Не люблю иметь дело с дураками чиновниками и солдафонами.

— Степан Алексеевич, — сказал я, — так что же произошло между вами? А?

Он вдруг зацепил взглядом кресло и так стремительно к нему бросился, что я даже испугался: мало ли что там у него. Но он просто рухнул в кресло и снова посмотрел на меня:

— Что вы сказали?

Я вздохнул.

— Степан Алексеевич! Поверьте мне: положение ваше сложное. Мало кто захотел бы сейчас поменяться с вами местами, хоть вы и маршал. Прошу вас, будьте со мной предельно откровенны.

Он тяжело дышал и смотрел куда-то в одну точку. Мне пришлось добавить:

— Хочу вас предупредить, что я приложу все силы, чтобы отвести от вас подозрения, а сделать это будет очень нелегко, поверьте. У вас есть один-единственный выход: полностью мне довериться и рассказать все, что произошло между вами и покойным. Все!

Он вдруг медленно поднял голову и уставился на меня. На губах его зазмеилась хитроватая улыбка, а щеки стали приобретать утраченный было румянец. Я растерялся.

— Что такое? — спросил я у него.