Но — почему?

Я обязан был понять это во что бы то ни стало.

Пришел в себя он быстро, и, хотя страх все еще оставался в его глазах, Киселев стал меня допрашивать по полной программе. Временами я даже сомневался: кто же из нас все-таки следователь?

— Когда он был убит? — отрывисто спрашивал Киселев.

— С точностью до минуты сказать трудно. Вскрытие покажет, как говорят в таких случаях.

— Как он был убит?

— Ему снесли половину черепа.

— Что-о?!

— Ему снесли половину черепа, — терпеливо повторил я.

— Выстрелом?

— Да.

— Кто?

— Хороший вопрос. — Я позволил себе улыбнуться. — А что, если я вам скажу, что это — вы?

— Чушь.

— Не факт, — заметил я. — Вы были последним, кого видели уходящим от Смирнова, причем уходили вы с таким видом, будто только что с ним подрались.

— Да какой там — подрались! — в сердцах воскликнул Киселев. — Если б я его хоть раз ударил, он бы окочурился на месте!

— Он и окочурился, — напомнил я.

Киселев напряженно взглянул на меня:

— Вы действительно считаете… что я мог?..

— Степан Алексеевич, выслушайте меня, — поднял я ладонь, пытаясь его успокоить. — Вы можете, конечно, думать, что ваш разговор со Смирновым не имеет никакого отношения к тому, что произошло после вашего ухода, то есть к убийству вашего товарища. Но позвольте судить об этом мне. Я прошу вас рассказать обо всем, понимаете? И ничего не скрывать.

Он покачал головой. Странное дело: известие об убийстве Смирнова оказывает на него меньшее влияние, нежели напоминание о разговоре, происшедшем между ними. Очень странно! Едва возвращался я к причине их ссоры, как его лицо искажалось от страха. Хотя я и не знал той причины.

— Вам все равно придется рассказать, — заявил я почти в отчаянии. Эти маршалы, видно, привыкли раскалываться только в присутствии Абакумова или Берии. А где я их ему найду?..