— Таня! — требовательно и громко произнес старший следователь по особо важным делам Александр Турецкий, то есть я. — Что случилось?!

Она подняла на меня заплаканные глаза и шепотом произнесла:

— Папа… — и снова заплакала.

— Что — папа? — Я был настойчив. — Что с Михаилом Александровичем?

Михаилу Александровичу Смирнову, отцу Тани Зеркаловой, по-моему, давно уже перевалило за восемьдесят, и не было ничего невероятного в том, что он мог скончаться. Но пусть же сама скажет.

— Таня! — крикнул я. — Что с отцом?

Она не отвечала. Тогда я спросил как можно мягче:

— Неужели умер?

Она наконец кивнула:

— Его убили…

— Что?! — воскликнул я.

А она вдруг стала повторять, словно заведенная:

— Его убили, убили, убили, его убили, убили, его убили…

— Таня!

Она замолчала и посмотрела на меня.

— Таня, — повторил я. — Что случилось, Таня?

Почему-то она сразу успокоилась. Вытерев ладонью слезы, сказала:

— Пошли! — И, не оборачиваясь, направилась к выходу.

Я торопливо натянул спортивный костюм и кинулся за ней, но уже у двери вспомнил об Ирине. Обернувшись, махнул ей рукой: мол, ложись и спи. Она тоже сделала мне знак ладонью: иди и ты, Турецкий… Ну и так далее. Но на лице ее была тревога.

Наши дома стоят рядом, и идти было недалеко — минуты две, не больше. Но и это очень короткое время показалось мне вечностью. Таня шла очень быстро, и мне приходилось чуть ли не бежать за ней.

— Ужас, — повторяла она, — это ужас, ужас!

Войдя в подъезд, она не стала вызывать лифт, а сразу бросилась вверх по лестнице. Мне ничего не оставалось делать, как последовать за ней, благо этаж был всего лишь третий. Дверь оставалась открытой — она и не подумала ее запереть, когда побежала за помощью. Не останавливаясь ни на мгновение, мы с Таней вбежали в квартиру.