— Это была подлая шутка, — сказал музыкант.

— Украсть кошелек тоже было не слишком благонравным деянием.

— Ты бы это пережил. Ты же знаменитость! Я никогда не ворую у тех, у кого каждая монета на счету. Чем, по-твоему, я должен был платить за ужин? Думаешь, мне там в долг отпускают? Хотят, чтобы я и песни пел, и денежки платил!

Дро сидел неподвижно и смотрел на долину внизу.

Музыкант сдернул с плеча потрепанную вышитую перевязь, на которой висел его инструмент, и уселся на траву в шаге от Дро.

— И вообще, — сказал менестрель, — я вчера уже присмотрел себе девчонку на ночь. А сам так вымотался, что... нет, лучше промолчу, а то ты вот-вот расплачешься от жалости.

Дро все так же молча разглядывал деревню.

Музыкант лег в траву и устремил взор на листья над головой, мелькание пронзительно-зеленого на пронзительно-синем. Лицо менестреля, с его длинным носом и гривой темно-золотых волос, портили уныние и беспокойство. В одном ракурсе оно казалось заурядным, в другом — исключительно симпатичным, но и в том, и в другом — мрачным и угрюмым.

— Ты, наверное, хочешь знать, что я тут делаю, — раздумчиво предположил он.

— Не особенно.

— Хорошо. Тогда так: ты хочешь знать, почему у меня не хватает ума унести ноги?

Тишина в ответ.

— Ладно, я скажу тебе. На самом деле нам с тобой по пути.

— По которому?

— Да брось ты! Я о том пути, по которому обречен пойти любой парень с такой профессией, как у тебя. Не в этом году, так в следующем. Конечно, это может быть простой сказкой. Но если так, я все равно в деле — я и тогда могу сложить песню. Я говорю о Гисте Мортуа.

— О ком-то из твоих знакомых? — предположил Парл Дро.

— О месте, про которое мы оба знаем. Если оно вообще существует. Я несколько дней скитался по округе, пытаясь разузнать о нем или найти кого-то, кто знает дорогу туда. Готов поспорить, ты — знаешь.

— В самом деле?