— Видишь ли, при моем роде занятий нужна песня, чтобы сделать себе имя. Неподражаемая, изумительная, из тех, какие никто никогда не сможет хорошо перепеть. Однажды ночью, когда удача совсем — то есть совершенно! — отвернулась от меня, я вдруг понял, что моя песня ждет меня в Гисте Мортуа. Не думай, я не из тех непуганых идиотов, что выпрыгнут из штанов за двухгрошовую монетку. Миаль Лемьяль, то есть я — разумный человек. Я понимаю, когда не смогу обойтись без проводника. А что до тебя, то, может, тебе придется по душе немного музыки в дороге.

— А может, — мягко сказал Дро, — и нет.

— А может, и нет. Кстати, о той девушке в старом доме. По-моему, очень гадко с твоей стороны — так испортить ей жизнь. Сегодня утром я вместе с остальными ходил к ее дому. Они кричали, что, мол, ты ушел, но они-то остались, и кидали камни в ее дверь. Не такой уж ты и великий герой, верно?

Дро усмехнулся.

— По сравнению с тобой?

— Ладно-ладно, можешь издеваться, сколько влезет...

Двигаясь с небрежной ленцой, Миаль Лемьяль привел себя в сидячее положение и подхватил инструмент, лежавший рядом в траве. Это был весьма необычный предмет. Дека деревянная, аляповато раскрашенная, с инкрустацией из слоновой кости. От деки тянулись два скрещенных грифа с пятью струнами на каждом. На концах их соединяла общая планка с серебряными колками, вбитыми, похоже, наобум, куда придется. К той же планке крепилась деревянная дудочка, мундштук ее был из слоновой кости, а другой конец уходил в резонатор. Клапаны ее были расположены так, что — Миаль Лемьяль это бегло продемонстрировал — проворные пальцы могли управляться со струнами и клапанами одновременно. Играть на подобном инструменте, если подумать, было за гранью возможного. Но менестрель, удерживая свой инструмент в неустойчивом равновесии на плече, коснулся губами мундштука из слоновой кости, а пальцы его уже танцевали на струнах. Волосы тут же упали ему на глаза, а сами глаза сошлись у переносицы. Он казался одновременно одухотворенным и нелепым. А из адского инструмента лилась райская музыка. Звуки арф, которые одновременно были свирелями, лютней, превращавшихся во флейты, мандолин, что притворялись лирами и трубами; чистая, как небеса, мелодия, что не приснится и во сне, удивительно гармоничная и пронизанная странным ритмом...