Мог-то он мог, да только существуют такие привычки, избавиться от которых за полгода просто невозможно. Вырабатываются они, эти привычки, так быстро, что кажется: это и не привычка вовсе, а какой-то древний, забытый за ненадобностью инстинкт, пробудившийся, когда в нем возникла нужда. То же самое было у Карима со сном. Когда прямо у него под окном, громыхая расхлябанными бортами, проехал в сторону комендатуры армейский грузовик, Карим его просто не услышал, зато осторожный, едва различимый в ночной тишине стук заставил его резко открыть глаза и зашарить по смятым простыням в поисках автомата.

Пальцы наткнулись на что-то теплое, упругое, шелковистое на ощупь. Жена что-то пробормотала во сне, глубоко вздохнула и перевернулась на другой бок. Карим рассеянно погладил ее по обнаженному бедру, понемногу приходя в себя и начиная понимать, где он. Да, это была его спальня, и рядом лежала жена — разомлевшая во сне, теплая, в закатавшейся почти до пояса ночной рубашке. Карим представил себе, как она выглядит под одеялом, и в нем снова проснулось желание, немного притупившееся за последние шесть месяцев. Его ладонь скользнула выше по гладкой поверхности бедра, и тут стук в окно повторился.

Карим замер и осторожно убрал руку. Солдаты так не стучат. И потом, зачистки обычно происходят днем, ночью солдаты предпочитают отсиживаться в казармах… Кто-нибудь из соседей? Он перевел взгляд на мерцавший в темноте призрачным зеленым светом дисплей старенького электронного будильника. Светящиеся цифры показывали три часа ночи — самое неподходящее время для того, чтобы ходить в гости. Конечно, у соседей могла случиться какая-нибудь беда. Заболел кто-нибудь, например, и беднягу нужно отвезти в больницу… Но тогда стучали бы по-другому — громко, требовательно, тревожно. А этот не столько стучит, сколько скребется. Значит, не хочет, чтобы его услышал кто-нибудь, кроме хозяина…