Карим осторожно выскользнул из-под одеяла. По полу потянуло холодом, и он поспешно нашарил босыми ногами овчинные тапочки. Сон как рукой сняло. Вставая, Карим зябко поежился, и ночная прохлада была здесь ни при чем: он уже знал, кто пришел. Хотелось бы ему этого не знать…

Карим потянулся за штанами, но тот, кто стоял в темноте за окном, не хотел ждать: он снова принялся стучать по стеклу — тихо, осторожно, но требовательно. Карим встал, почесываясь, подошел к окну и отодвинул занавеску. По сравнению с царившим в комнате мраком тьма на улице была все-таки пожиже, и ему удалось разглядеть смутные очертания маячившей за окном человеческой фигуры. Вдали, на площади перед комендатурой, горел одинокий фонарь.

Стараясь не шуметь, он вышел в прихожую, включил свет и отодвинул засов на входной двери. Дверь приоткрылась, и в щель проскользнул человек. Он был одет как местный житель: заправленные в высокие сапоги мешковатые брюки, старомодный пиджак, белая рубашка без галстука, но с наглухо застегнутым воротом, каракулевая папаха, — и, если бы не автомат, Карим мог бы его не узнать, тем более что усы и бороду он сбрил.

За первым гостем в дом протиснулся второй. Насчет этого можно было не сомневаться. Длинный, тощий и угловатый, как складной плотницкий метр, бородатый, черный, как головешка, с загорелым и обветренным лицом, посреди которого стоп-краном торчал гигантский кавказский нос, с грязной зеленой повязкой на голове, в потрепанном камуфляже, весь увешанный какими-то подсумками, чехлами, ножнами и гранатами, в облепленных грязью армейских ботинках, с ручным пулеметом поперек живота — не человек, а агитационный плакат, ходячее воплощение джихада.