А с другой стороны, человек — это, как сказал классик, звучит гордо. А какая, к черту, гордость, если в ответ на законное желание знать, зачем его посылают на убой, мы берем человека за шиворот и отдаем под трибунал? Славное объяснение! Универсальный ответ на все вопросы. Не рассуждать, рядовой! Иди и сдохни. Ты что, собираешься жить вечно? Остается только удивляться, почему они до сих пор все-таки идут и не разбредаются по домам.
Ну со мной-то все ясно, мысленно сказал он себе, осторожно вставляя затвор в рамку. На этот раз затвор пошел как по маслу и с легким щелчком стал на место. Со мной проще, подумал полковник, загоняя в гнездо защелку пружины и закрывая ствольную коробку. Я — офицер, это моя работа. Мне за это деньги платят, а главное, я понимаю, что иначе попросту нельзя. Теперь уже нельзя. Кто-то когда-то первым совершил эту ошибку, сделав ставку на силу и хитрость, и теперь этот узел не распутать. Поймать бы того, кто придумал политику, и поставить к стенке. Но это намного сложнее, чем поймать Хаттаба. Как же его ухватить, черта бородатого?
Полковник вставил магазин и привычным движением передвинул флажок предохранителя. Густой мутноватый чай в алюминиевой кружке уже остыл. Мещеряков подумал, что в холодном виде это свиное пойло, возможно, покажется ему более приемлемым, осторожно пригубил и с гримасой отвращения отставил кружку. Густая, как деготь, жидкость отдавала березовым веником и имела привкус прогорклого жира — видимо, солдаты плохо отмыли кружку. Полковник брезгливо скривился и сунул в зубы сигарету.