С уважением Юстас Медведев!
Ваш собрат по перу!
Жду ответа, как соловей лета!!!"
От обилия восклицательных знаков зарябило в глазах. Пожав плечами, Черкашин бросил конверт на пол и вытащил наугад другой.
"Дарагия таварища, – стал он читать очередное послание, – пишить вам Евдакея Аленикова ис сила Цыбуны шо в симикаракорьском району. На той нидели у нас на калхознам сабрании выстапал приежий калдун эстрисенс. И он сказал шо на землю упал астрал. Дарагия таварища, обисните шо такое астрал. Наводнение чи засуха какая и нада ли запасать прадухты? А если нада то шо делать? У нас в сильпо токмо соль и ливирная калбаса с прошлава году. Памагити если можна".
Под текстом стояло около трех десятков подписей, а на обратной стороне обнаружились еще несколько строчек, сделанные, судя по почерку, другим человеком.
"А у меня, – прочитал Черкашин, – мнение особое. Я считаю, что мир – грязное и глупое ругательство. И потому, будь моя воля, я брал бы вас, гнид писательских, и вешал, вешал, вешал…
Борец за возрождение русской культуры Парксан Бей-Жидоватов".
Кроме нескольких желтых пятен неопределенного происхождения, больше на листке ничего не было.
И откуда вы только беретесь? – подумал Черкашин со вздохом.
Он бросил и этот конверт под стол, потянулся было за третьим, но тут входная дверь отворилась и в кабинет, осторожно пятясь, вошел человек. Судя по лоснящимся от жира пиджаку и штанам, а также потной шафрановой лысине, это был главный редактор.
– Киску хочу! – объявил он вдруг прямо с порога, поворачиваясь.
Голос у него был неестественно плаксивый, будто принадлежал не взрослому человеку, а маленькому трехлетнему ребенку.