В сердце у Черкашина неприятно кольнуло. И он, пронеслось у него в голове. Главный же редактор, пыхтя и отдуваясь, прошествовал к креслу и грузно в него опустился.

– Киску хочу! – потребовал он опять. – Хочу киску!

При этом глаза у него таращились куда-то поверх головы Черкашина. Бессмысленно так таращились.

– Владлен Осипович, – проговорил Черкашин с невольной дрожью в голосе. – А не пойти ли нам на улицу? Куда-нибудь в парк, например, или к реке? Погуляем, воздухом свежим подышим, а?

На мгновение в мутных дебильных глазах мелькнуло что-то осмысленное, но тут же исчезло.

– Хочу киску! – повторил главный редактор упрямо.

Черкашин вздохнул. Секунду-другую он молча на него смотрел и вдруг гаркнул что было силы:

– Смир-р-рна-а!! По порядку номеров – р-рассчитайсь! – И уже тоном ниже добавил: – Владлен Осипович, ради всего святого, не покидайте вы меня. Держитесь!

Но в мутных глазах главного редактора по-прежнему не было и проблеска разума. Мало того, нижняя челюсть у него вдруг отвалилась и по подбородку побежала тоненькая струйка слюны.

Черкашин откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Из глубин его естества стала выдвигаться тоска. Необоримая, всеохватная, жаждущая вырваться на свободу, обрести в этом мире жизнь, облечься в какие-то только ей ведомые формы… Один, думал Черкашин устало. Теперь я совершенно один. И теперь уж точно нет никакого смысла здесь оставаться. Можно спокойненько отправляться домой, запираться на все замки и засовы, наливаться до умопомрачения пивом, а мир… Пусть он катится ко всем чертям.

Не обращая больше внимания на сидевшее в кресле существо, Черкашин встал и, сгорбившись, направился к выходу. В коридоре было пусто, однако это не означало, что в здании нет людей. Где-то на верхних этажах раздавались истошные вопли, кто-то бегал там, гулко топая ногами, опрокидывал с грохотом мебель, что-то там звенело, лопалось, гремело. Словом, как и во дворе, жизнь там била ключом.