Когда они, спрятав тело Дранкера в пластиковый мешок и очистив помещения от все еще летавших вокруг капелек крови, сели в кресла у пульта и затянулись ремнями, Мюррей сказал:

- Извините, Роман, но я не вижу никакой альтернативы версии пришельцев. Вы будете смеяться...

- Не буду, - мрачно сказал Роман. - Вчера вечером на расстоянии до двух тысяч километров от "Беты" не было ни одного человека. Единственная, кроме "Беты", действующая станция - "Альфа-3", но никто из ее экипажа не покидал станцию.

- А в пришельцев я не верю, - заключил Мюррей.

- Как и я, - согласился Бутлер. - Мы не можем ответить на вопросы "кто?" и "чем?". Давайте попробуем подумать - почему?..

Мюррей покачал головой.

- Как и у вас, - продолжал Бутлер, - у меня есть свои стереотипы. О пришельцах я не думал, потому что не могу избавиться от мысли - на борту три с половиной месяца жил человек, который мог ненавидеть Дранкера. Я имею в виду бортинженера Аль-Харади. Он палестинец. Я так понимаю, что Аль-Харади и Дранкера включили в один экипаж не в силу необходимости, а как символ мира между евреями и палестинцами. Аль-Харади мог, действительно, быть лоялен к Израилю - собственно, это проверяла служба безопасности Еврокосмоса, иначе такой ситуации не допустили бы. Но... три с половиной месяца - это испытание.

- Я понимаю, что вы хотите сказать, - прервал Бутлера Мюррей. - Могло появиться раздражение, потом злость, а потом... Согласен - палестинцы вспыльчивы и необузданны, даже самые интеллектуальные из них. Но я вижу намек на мотив и не вижу ни способа, ни орудия убийства. Алиби у Аль-Харади, вы ж понимаете, стопроцентное. Как и у всего экипажа. Более того - как у всего человечества. Вот почему моя версия о пришельцах, при всей ее бездарности, выглядит единственно возможной.