— Я не жаждал подвигов. Подвигов жаждут те, кто хотят что-то доказать себе или другим.

— Но разве вы не стремились доказать себе, что свободны?

— Нет. Я просто наслаждался свободой. Разве птица кому-то доказывает, что умеет летать? И разве она не спускается на землю, прежде чем вновь подняться в небо?

— И вы хотите сказать, что наслаждение свободой острее после добровольного рабства?

— Разве это не логично? Впрочем, я сказал, что это — всего лишь объяснение, подходящее вам. Если оно и верно, то лишь отчасти. Я наслаждался самим процессом… разрушения того, что мне дорого… и утверждаю, что нет удовольствия острее, чем это.

— Это безумие, дон Хуан.

— Нет, отчего же? Я ведь был не чужд и обычным удовольствиям любви. Но там, где для обычных любовников наступает расплата, для меня открывалось лишь новое наслаждение. По-моему, я вполне разумно устроился.

— Сама погоня за наслаждениями неразумна, ибо они приедаются, и отчаянье становится наградой ступившему на сей путь. Видел я людей богатых и знатных, перепробовавших пороки и подиковинней ваших, а все равно жизнь им сделалась не мила…

Произнеся эти слова, я вдруг вспомнил его фразу о желании прыгнуть в пропасть — и, словно вспышка молнии за окном, озарила меня страшная догадка.

Он смотрел на меня с усмешкой.

— Несчастный! — воскликнул я. — Неужели вы отягчили вашу душу еще и грехом самоубийства?!

— Пожалуй, нет, — медленно произнес он. — Жизнь вовсе не сделалась мне не мила. Но мне хотелось испытать и это чувство… не переходя, однако, последней черты. Однако для того, чтобы наслаждение было максимально острым, следовало все делать так, как будто я действительно собираюсь прыгнуть… следовало самому уверовать в то, что я прыгну.