Азарт и нетерпение: «Ну же, скорее! Я так ждал этого момента, я принес мольбы всем святым и демонам… Разве мои труды были напрасны? Нет! Все должно получиться! Если не сейчас, то никогда больше. Но я это сделаю. Сделаю! И мой гений признает каждый из этих поеденных молью старикашек. Каждый! В ножки падут, как миленькие! Еще очередь будут занимать на поклоны…»

Унылое ожидание неизбежного: «Да когда же, Господи, когда же переведутся все эти молодые и ранние? И не надоедает им открывать Америку по сто раз на дню? Так добро бы только открывали и молчали по углам, а не кричали потом над ухом о своих гениальных проектах… Добьется результата, не добьется, какая, в сущности, разница? Станет старше на десяток-другой лет, сам будет смеяться над собой теперешним. И над молодыми да рьяными. Грант ведь все равно не получит, выскочка. Очередь на гранты расписана давно и надолго…»

Раздражение: «А лак-то потрескался… Вот гадина эта маникюрша! Наверняка всучила мне остатки пробника из бракованной партии. И не проверить ведь никак… Ну ничего, она у меня еще попрыгает! Высоко будет прыгать, старательно, по команде… Что они возятся? Заканчивали бы уже, мне еще вздремнуть нужно успеть, а то билеты в „Кристалл“ опять пропадут: не идти же с мятой физиономией! Не особо жалко такой пропажи, и все-таки… Но как меня Серж в стеллаж впечатал, ни приведи Господи повторения…»

— Ты чувствуешь?

— Да…

Вопрос умирает, чтобы возродиться вставшим на крыло фениксом.

— ЧТО ты чувствуешь?

Я чувствую… Все.

Правда, все. Или по крайней мере, больше, чем бы мне хотелось. Но можно ли назвать это именно «чувствами»?

Ошалелое, изъязвленное надеждой и отравленное амбициями ожидание Макса. Стариковский скепсис доктора Петерсена. Праведный гнев Жюли. Я разделяю их. Но вместе с осознанием чуда приходит страх. Нет, даже ужас, который можно было бы назвать паническим, если бы… Если бы я вспомнил в этот момент, что значит паниковать.