Чужие ощущения, частично трансформировавшиеся в мысли и сложившиеся во фразы из доступных мне кубиков-слов. Их так много… Их слишком много! Они повсюду, но где же я сам?

ГДЕ Я?

— ЧТО ты чувствуешь?

Я гоню их прочь. Гоню изо всех сил.

Оставьте меня в покое! Уходите! Да, я позвал вас, но мое гостеприимство не безгранично, и больше всего на свете мне хочется пинками выпроводить вас вон. Вернуть домой.

— ЧТО ты чувствуешь?

Я могу ответить.

Я могу сказать, что Макс, мой внимательный добрый друг Макс видит в окошке только один яркий свет: подтверждение своей теории, ради опытного доказательства которой он со спокойной совестью подписал бы мне и смертный приговор.

Я могу сказать, что Петерсен, эта плешивая академическая сволочь, заочно включил Макса в список благодарных аспирантов, ежегодно делающих любимому профессору дорогущие рождественские подарки, но ничего большего молодому гению не позволит. Не собирается позволять.

Я могу сказать, что Жюли Денье, старший ассистент псиконсульта Управления, предпочитает официальным сеансам душеспасительные беседы в тесном телесном контакте с оперативниками всех отделов и мастей.

Я могу. Но не хочу. Потому что за одним откровением потянется ниточка другого, потянется глубоко-глубоко, в те недра, куда я и в своей душе не пустил бы никого. Придется искать в темных закоулках что-то невинное, что-то ни к чему не обязывающее, что-то легковесное и легкомысленное.

Найду. Обязательно. Дело чести Макса, не спрашивая дозволения, стало делом и моей чести. Я справлюсь. Сейчас, еще немножко…

— Я чувствую…

Торопливая скороговорка приносит именно тот результат, который мне нужнее всего: по игле, штык-ножом от «Арнетт-42» торчащей в вене, проносится жидкость, обжигающая ледяным прикосновением, и мышцы начинают неметь. Медленно, но верно. А потом раздается голос Петерсена, одновременно пренебрежительно-сухой и похрипывающий от волнения: