- Могу говорить, сколько захочу?

- Разумеется. Я здесь для того, чтобы быть вам полезным.

Человек отрывает трубку от уха, вытирает пот, который катится градом, и продолжает:

- Простите меня... Так трудно найти слова.

- Успокойтесь... Времени у нас сколько угодно.

- Спасибо... Чувствуете, как я взволнован?

- Да... Даже потрясены. Но я выслушаю вас. Скажите себе, что я вам не судья, а такой же человек, как и вы. Как знать, может, я сам пережил испытание, подобное вашему. Надо выговориться... Доверьтесь мне... Ну как, вам не лучше?

- Да.

- Говорите громче.

- Да.

- Прошу вас говорить громче, так как по вашему голосу я... как бы это выразиться?.. сужу о состоянии сердца... Вы не наделали глупостей?

- Нет. Еще нет.

- И вы не сделаете этого, так как сейчас расскажете... все, что у вас на душе, как сумеете... не задумываясь... Тяжесть, которая непосильна для вас... я возьму ее на себя.

- Спасибо... Попытаюсь... Но предупреждаю вас, выхода нет.

- Никогда не произносите таких слов.

- Других, однако, нет. Алло? Вы меня слышите?

- Да... не бойтесь.

- Простите. Мне показалось, что... Прежде всего, вы имеете право повесить трубку. Слушать бредни старого...

- Но вы пока еще ничего не сказали.

- Вы правы.

Голос слабеет. Вдалеке слышится бой часов - один низкий удар, гул от которого долго не смолкает. Человек вытягивает левую руку и, приоткрывая запястье, смотрит на часы. Половина одиннадцатого.

- Алло... Я думал... буду с вами откровенным. Пытаюсь выиграть время. Дело не в том, что я боюсь. Прежде всего, я ничем не рискую. Но когда слова прозвучат и вы их услышите... У меня нет выхода. Понимаете... то, что я, быть может, до сих пор скрываю от себя, станет явным. Будет слишком поздно.

- Смелее! Вы же свободный человек!

В голосе теплота. Хотелось бы видеть это незнакомое лицо. Оно, наверное, доброе, чуть встревоженное, по-братски внимательное.