- В общем нет, но я служил, не так давно, и еще не прошла оскомина.

- Понимаю, приказы, муштра... Между прочим, там, где вы служили, о вас прекрасно отзываются. Аттестация отличная.

... с призывного пункта их повезли на вокзал, загнали в вагоны и отправили куда-то в ночь. Новобранцы разбрелись по купе, горланили, курили, отхлебывали из горлышка виски, передавая бутылки друг другу. Их вырвали из родной почвы и еще не посадили в другую. Время для них остановилось, пространство утратило протяженность. Безликие, безымянные, разом освобожденные от каких-либо забот, они балдели от ощущения собственной невесомости... Ему нужно было как-то заявить о себе, за что-то зацепиться, чтобы его не унесло стадным ветром. На ближайшей станции он выскочил на перрон, купил у ночного парикмахера самый дешевый одеколон и вылил на себя весь флакон, до капли. Лежа потом на верхней полке и слушая брань внизу ("Провонял весь, сволочь!"), он испытывал тихое удовольствие: это от меня разит, это меня поносят. Теперь он уже не боялся потеряться в этом зыбком мире...

Тот явно бравировал своей осведомленностью, в его птичьем взгляде блеснуло масло самодовольства. Марио поежился. Не очень-то приятно, когда кто-то знает всю твою подноготную, а ты об этом человеке ровным счетом ничего, даже имя только что услышал.

- И давно вы за мной шпионите? - спросил он.

- Не люблю этого слова, оно дурно пахнет. Мы изучали вас около трех месяцев. Это не так много. Человек - чертовски сложная штука.

- Что же вы узнали?

- Все, - скромно сказал полковник Филдинг. - Все, что нас интересовало. Не сочтите за хвастовство: мне известно о вас больше, чем вам о себе. Не верите?

В такое трудно поверить. Марио испытывал чувство, знакомое по нелепым снам - тебя застают голым, и ты не можешь ни скрыться, ни прикрыться.

- Может, скажете, кто мои родители? - спросил легко, с улыбкой, а внутренне сжался, напрягся. Вдруг тот и вправду все знает.