Отец не стал размениваться на журналы и газеты. Сосредоточенно поработав какое-то время, он собрал увесистую папку и победным шагом отнес ее в редакцию издательства. Сборник взяли, обещали посмотреть и сообщить свое мнение. В ожидании ответа отец совершенно не волновался. Он верил в победу, он предвкушал ее. Трубя под нос бравурные марши, он расхаживал по квартире, изредка торжествующе вскрикивая и потрясая сжатыми кулаками.

Прошла неделя. Ответа не было, и отец сам отправился в издательство. Конец того дня и месяц, последовавший за тем, мне и вспоминать не хочется. Стихи разгромили в пух и прах. И не только в этом издательстве, но и во всех остальных, куда убитый горем отец относил рукопись. Мало того: даже те журналы и газеты, которые в прошлом хоть изредка, но печатали отца, из нового сборника не взяли ни одного стихотворения.

Я читал рукопись. Не сказал бы, что разбираюсь в поэзии, но, на мой взгляд, новые стихи были ничуть не хуже старых. Вполне приличные рифмы, достойные темы. В них чувствовался прежний отец, полный сил и уверенности в себе. Изменилась лишь подпись.

Неудача сильно отразилась на отце. Он здорово сдал: внешне как-то сник, сгорбился, глаза потеряли блеск. Надежда ушла и, похоже, навсегда. Часами сидел он в кабинете, смотря невидяще в пространство. Может он искал причину неудачи? Не знаю. Мне так и не удалось разговорить его.

Финансовое положение нашей семьи катастрофически пошатнулось, и отец понял, что дальше так продолжаться не может. В один прекрасный день он сжег рукопись злосчастного сборника, решительно поклялся мне в том, что стихи писать больше не будет, и устроился на работу ночным сторожем. Сделал он это с видимым облегчением, и, как сам уверял неоднократно, его больше не тянуло к бумаге и перу.